Рид Фаррел Коулмен Хождение по квадрату


с. 1 с. 2 ... с. 17 с. 18
Рид Фаррел Коулмен

Хождение по квадрату

Рид Фаррел Коулмен

Хождение по квадрату
Быть – это значит быть понятым.

Беркли

Никто не ранит вас больнее, чем вы раните себя сами.

Грэм Паркер
Университет Хофстра
Театральное отделение

Сцена 2.1 Профессор Струк

Драматический монолог
«Со мной этого не произойдет»

Патрик М. Малоуни
Декорация:
Тротуар. Ночь. На небе ни луны, ни звезд. Слышно, как разбиваются о берег волны, невидимого океана. Мерцание единственного уличного фонаря высвечивает одинокую фигуру юноши, перегнувшегося через изуродованный непогодой поручень. Пристально всматриваясь в последнюю дорожку во мрак океана, он говорит…
Вы знаете, на что это похоже? (Пауза) Я вам скажу. Были ли вы когда нибудь в парке аттракционов, ну, например, в Буш Гарденс или Херши парке (прикладывает ладонь к уху). О, были. Тогда вы понимаете, о чем я говорю. Во всех этих парках есть огромные водяные горки. Маленькие и симпатичные не считаются. Я имею в виду только по настоящему огромные. С высоты десяти этажей они срываются вниз извиваясь, а потом плавно сливаются с водой (плавный жест рукой). Я имею в виду, устремляются с большой высоты в бассейн с водой. Вы знаете такие? Лодка падает с шумом (ударяет кулаком по ладони другой руки) в воду и – бум! Ужасающая стена воды мочит все и всех на сотню футов вокруг. Ну вот, вроде того. На самом деле больше времени уходит не на езду, а на стояние в очереди.

Итак, вы стоите здесь, ожидая, пока наступит ваш черед, а эта длинная очередь ползет, как змея (жест в форме буквы S), и вы наблюдаете, как большие лодки, одна за другой, оказываются на верху этого причудливого съезда и с плеском срываются в воду. И повсюду предупреждающие знаки (указывает на воображаемые знаки): «Берегитесь: вы промокнете». Вам вовсе не нужны эти знаки, потому что все, кто падает с этого проклятого спуска, становятся мокрыми, хоть выжимай. Но послушайте, вот в чем заключается суть: если даже вы видите, что все промокают, и повсюду висят знаки, которые предупреждают, что вы промокнете, вы говорите себе, что с вами этого не произойдет. Нет, только не с вами! (Бьет себя в грудь.) Каким то образом вы внезапно стали чертовски водонепроницаемыми, как Иисус в своем пластиковом чехле.

Но вот пришел ваш черед. И вы суете ногу в лодку, в шесть футов стоячей воды, доходящей вам до колен. Тогда вам приходит в голову: предостерегающие надписи не врут. И, в отличие от Иисуса, вам не удастся выйти сухим из воды. И вы смотрите на лысого мужика, который стоит за вами в очереди со своей беззубой подружкой, или на мамашу и ее испуганного ребенка за два человека от вас, или на жирного дебильного парня в облегающей майке, который сидит сзади вас, и удивляетесь: все эти люди собираются пуститься в эту авантюру, убедив себя, что они то уж не промокнут. Ну, понимаете, это я так думаю. Что то вроде того, вроде того. Нас природа не наградила чехлами, и нам приходится лгать себе. Видит бог, я бы хотел, чтобы мы этого не делали, но мы это делаем. Теперь я должен идти.

Ремарка:
Юноша медленно выходит из мерцающего света: слышен звук его шагов по деревянным ступеням. Шум стихает, свет гаснет.

6 августа 1998 года
Вот какие события случились 6 августа. В 1945 году полковник Пол Тиббетс за штурвалом особого Б 29, названного в честь его матери «Энола Гэй», сбросил атомную бомбу – «Малыша» – на город Хиросиму (бомба, которую сбросили на Нагасаки, называлась «Толстяк»; и она была плутониевой). Поскольку обе чертовски хорошо выполнили свое предназначение, о деталях можно забыть, а поскольку вторая бомба была сброшена 9 августа, это не имело значения, по крайней мере, не теперь и не для наших целей. Моя дочь Сара родилась 6 августа. Господи, я до сих пор помню, как наблюдал за появлением ее макушки, уже тогда покрытой рыжими кудрями, и именно в тот миг понял, в чем заключается смысл жизни. Надо ей позвонить.

Я шел в нью хейвенский хоспис Святой Марии к Тайрону Брайсону. До сегодняшнего дня я никогда не слышал о Тайроне Брайсоне, и, судя по тому, что узнал от сестры монахини, нам отпущено мало времени на то, чтобы подружиться. По видимому, мистер Брайсон принял близко к сердцу миссию Святой Марии и стремился изо всех сил освободить койку для следующего бедняги, чтобы тот почил в мире.

Напрасно я несколько раз пытался убедить сестру, что даже Председателя Мао знал чуть лучше Тайрона Брайсона. Того то я по крайней мере видел по телевизору, а вот видел ли Брайсона по телику – не могу припомнить. Ну, только если он заменял какую нибудь звезду шоу в летнее время. Сестру это не рассмешило, она объяснила, что мистер Брайсон уже сказал ей, что он со мной никогда не встречался. Я спросил, нельзя ли уладить все по телефону, но сестра ответила, что не получится по двум причинам: Брайсон с огромным трудом говорит шепотом, но она думает, что, даже если бы он мог голосить, как Паваротти в душе, то и тогда настаивал бы на личном свидании.

Когда я довел до сведения монахини, что даже мои родственники, не говоря уж о посторонних, не имеют права давить на меня, она взорвалась:

– Господи, мистер Прейгер, он умирает! Неужели в вас нет и капли милосердия? – Она помолчала – достаточно долго, чтобы я проникся чувством вины, – и продолжила: – А кроме того, у него есть газетная вырезка и истертый клочок бумаги с вашим именем и неразборчивым номером телефона…

– Какая вырезка?

– Она совсем истерлась, поэтому я думаю, что она старая. Он показал мне ее только после того, как я объяснила, что вы, возможно, не захотите приехать к совсем незна…

– Хорошо, сестра, – оборвал я ее. – Что там, в этой вырезке?

– Пропавший человек, Патрик…

– Малоуни.

– Да, верно! – На сестру это произвело впечатление.



– Сегодня во второй половине дня, раньше не смогу, – как бы со стороны услышал я свой голос. Я думал, она объяснит мне дорогу. Не уверен, что еще я ей сказал. Помню только, что повесил трубку.
*
Единственное, чего я не помню, в каком иннинге1 это случилось. Может, в пятом, почему то пятый кажется правильным. Но, независимо от номера иннинга, это должна была быть нижняя половина, потому что Рей Беррис был на горке в команде «Кабс», а Ленни Рэндл – известный тем, что вышиб мозги своему бывшему менеджеру Фрэнку Лукези, а не своей игрой, – находился в доме, играя за «Метс». Я помню, что Джерри Кусман был питчером команды «Мете», но он не был питчером в верхней половине следующего иннинга в тот вечер.

Это случилось летом 1977 года, кажется, 13 июля, я сидел со своим другом Стиви на самом верхнем ряду трибуны на стадионе Шей со стороны третьей базы. Как только Рэндл вступил на место бэттера,2 я заметил, что целые районы Флашинга и Уайтстона над отдаленной изгородью стали темными. Все поезда с маршрута № 7, которые сновали у остановки напротив стадиона, замерли. В толпе начался ропот. Не потому, что у Рэндла случился удар или он врезал тренеру третьей базы, но потому, что другие болельщики заметили то же, что и я: за пределами стадиона город район за районом погружался во тьму.

А игроки и судьи совсем не обращали на это внимания Счет был 3:1 в пользу Рэндла и… вдруг! На стадионе погас свет. Тотчас раздалось объявление:
Всем сохранять спокойствие. Работы по ремонту уже ведутся. Пожалуйста, оставайтесь на своих местах.
И т. д. и т. п… А потом Джейн Джарвис, королева радиоузла стадиона Шей, заиграла на электрооргане рождественские гимны, публика запела, и все были счастливы. Тут зажглось красноватое резервное освещение.

Я взглянул вниз на поле, игроки были на тех же позициях, но Ленни Рэндла не было на месте бэттера. Он стоял на первой базе. Чертов сукин сын в темноте добежал до первой. Ему все еще не хватало одного мяча, чтобы выиграть пробежку, но он был тут как тут и пытался захватить первую базу. Я думаю, даже Фрэнк Лукези одобрил бы сообразительность Ленни Рэндла в тот момент. Я никогда не забуду тот вечер, когда Ленни Рэндл пытался захватить первую базу в темноте.

Мои воспоминания о том годе, как, по видимому, и воспоминания многих ньюйоркцев, были печальными, яркими – Рэндл на первой базе, – но трагичными. Я мог бы рассказать вам о рекордном снегопаде, случившемся в том году, и о том, как 17 февраля мы с напарником нашли пожилую чернокожую пару, замерзшую до смерти в своей кровати. Мой напарник решил, что это забавно – пришлось отмораживать тела, чтобы расцепить их. А мне почему то не было весело.

То лето было также летом «Сына Сэма». Ни до, ни после город не переживал такой паники. Даже мародерство, связанное с отключением освещения, выглядело детскими игрушками по сравнению с захватом «убийцы с 44 м калибром». Когда наступала темнота, весь город задерживал дыхание и выдыхал, лишь когда утреннее солнце согревало ему щеки. Но серийные убийства тогда только появлялись и были чем то из ряда вон выходящим.

Меня поставили разводить толпу, и вот тут то на сцену вышел Сын Сэма. Если вы внимательно просмотрите старый выпуск новостей, увидите меня: я стою за правым плечом детектива Эда Зиго и слева от Берковитца. Честно говоря, я был удивлен, как и все остальные, что этот круглолицый почтовый служащий с жесткими волосами и глуповатой улыбкой оказался Сыном Сэма. По мне, так он выглядел то ли как мальчик переросток накануне бар мицвы, то ли как огромная надувная игрушка с парада Мейси в День благодарения. Господи, может, и Джек Потрошитель был похож на Шалтая Болтая.
*
Вполне понятно и даже простительно, что немногие ньюйоркцы помнят исчезновение Патрика М. Малоуни. Мы живем в усталом городе: он никогда не спит и нуждается в отдыхе. Местные газетенки и электронные средства массовой информации носились с этим около недели, но к Рождеству для большинства Патрик Малоуни превратился в смутное воспоминание: что то знакомое не он ли выиграл Приз Хейсмана? Если бы он был маленьким мальчиком или девочкой подростком, возможно, пресса забыла бы о нем не так скоро.

Оглядываясь назад, я не припоминаю, чтобы слышал об исчезновении Патрика Малоуни до того, как меня вовлекли в это дело. Не хочу воссоздавать прошлое из кусочков. Иногда я думаю, что должен был увидеть один из тысяч плакатов, которые развесили родственники Патрика по всему Нью Йорку. В своей жизни я видел миллионы листовок, но вряд ли смогу описать хоть одну из них.

Я просто не помню. Слишком уж я был поглощен жалостью к себе самому после второй за три месяца операции на колене, чтобы помнить многое из того, что произошло в декабре того года. В то время артроскопы и магнитно резонансные исследования не были еще стандартными хирургическими методами. Доктора разрезали меня вполне прилично. Внезапно я почувствовал огромное влечение к копченой лососине, которую мои родители ели на завтрак по субботам. Когда меня спрашивают, почему мне пришлось бросить службу в полиции, я отвечаю, что у меня тяжелый случай коленомонии. Это вызывает смех. Ответ на вопрос, как я повредил колено, зависит от количества выпитого мною виски. Когда я трезв, говорю, что был ранен в колено горящей стрелой, которую выпустил один наркоман шизофреник с крыши в Куинсе. После двух порций спиртного я отвечаю, что повредил колено, ловя младенца, выброшенного из горящего дома обезумевшей матерью. Здорово напившись, я говорю правду: поскользнулся на куске копирки в полицейском участке. Я, Мо Прейгер, самый обыкновенный человек.

Управление вручило мне «свидетельство о хромоте» – в период финансового кризиса каждое сокращение отодвигало город от грани налогового краха, – и меня прогнали. Я испытываю на этот счет смешанные чувства. Я работал хорошо, но никогда не любил работу, не то что другие ирландские парни. У меня нет этого в крови. Евреи – странный народ В них есть почти мистическое уважение к закону, но они склонны смотреть на его служителей с подозрением. Я на «слабо» пошел сдавать полицейский экзамен и, когда получил письмо из академии, решил, что хватит слоняться по всем университетам города только для того, чтобы не пропала отсрочка от призыва.

Год я протестовал против войны, на следующий – хватал и бросал протестующих в тюремные фургоны. Не думаю, что многие с этим согласятся, но я считаю, что полицейские – после военнопленных и призывников – сильнее всего желают окончания войны. Мало кому нравится, когда его называют свиньей,3 а наклейки на бамперах наших машин: P rid (гордость), I ntegrity (честность), G uts (мужество) – слабое утешение.

За несколько лет до моего неудачного падения мы с моим старшим братом Ароном начали копить деньги. Он всегда мечтал о семейном деле, о винном магазине где нибудь в городе. Нельзя сказать, что это было и моей мечтой, но я не привык спорить. К тому же Арон знал толк в деньгах. Мы всегда шутили, что он мог бы закопать в землю никель4 и вырастить пять баксов. Его подгоняли неудачи нашего отца.

Много лет мой отец управлял супермаркетом, но потом вложил таки деньги в собственный магазин. Тот прогорел, и мои родители были вынуждены объявить себя банкротами. Обязанность лгать кредиторам о местонахождении родителей часто ложилась на плечи Арона. Мой брат всю жизнь не мог отделаться от смятения, которое вызвала в нем необходимость покрывать маму и папу. Но в тот момент никто и предположить не мог, как это смятение свяжет нас с судьбой Патрика Малоуни.
Университет Хофстра
Служба студенческих консультаций.

Лечащий психолог: Майкл Блум, доктор философии.

Пациент: Малоуни, Патрик М., идентификационный № 077 65 0329.

Файл № 56 01 171.

Запись сеанса 11–18 ноября 1976 г.
ПМ: Добрый вечер, доктор Блум.

МБ: И вам того же, Патрик. Вы выглядите напряженным.

(Пациент молчит около двух минут)

ПМ: Извините.

МБ: Извинить? За что?

ПМ: За то, что не говорю.

МБ: Иногда молчание бывает красноречивее слов. Так о чем вы думаете, когда молчите?

ПМ: Ни о чем.

МБ: Ладно, это честный ответ. На прошлой неделе вы обмолвились, что, возможно, захотите когда нибудь стать писателем.

ПМ: Думаю, стоит попытаться.

МБ: Хорошо. Давайте сейчас и попробуем. Представьте: вы сидите в моем кресле и смотрите на героя, которого вы играете. Он не разговаривает. Напишите или скажите мне, о чем он думает, Патрик. Что творится в его голове?

(Молчание в течение одной минуты)

ПМ: Он напряжен. Он не знает правил.

МБ: Эти правила важны?

ПМ: Всегда.

МБ: Всегда?

ПМ: А как бы иначе он узнал?

МБ: Узнал что?

ПМ: Как быть хорошим пациентом.

МБ: Для вашего персонажа важно быть хорошим?

ПМ: Важнее всего остального. Что может быть важнее этого?
28 января 1978 года
Мне кажется, я не уловил момент, когда пропало мое романтическое отношение к снегу. Таков уж удел любых романтических представлений, не правда ли? Я вспоминаю, как смотрел на снег из окна моей комнаты и думал, что чертовски трудно будет передвигаться. К счастью, я уже обхожусь без костылей, но и с тростью ходить нелегко. Попробуйте как нибудь сами. Телефонный звонок прервал мое раздраженное созерцание этого явления природы.

– Я нашел ее! – Арон – обычно эмоций в нем не больше, чем в свинцовой чушке, – изверг мне в ухо море возбуждения.

– Хорошо. Я знал, что это ты ее потерял.

– О чем это ты?

– О металлической расческе, которую я одолжил тебе, когда мне было двенадцать.

– Заткнись ты! – заорал он (так всегда бывает при упоминании этой расчески). – Не брал я твою проклятую…

– Ладно, ладно, извини, – сказал я. – У меня плохое настроение.

– В чем дело, опять колено?

– Ну да. Значит…

– Значит, – повторил он. – Ну и что?

– Вот это мило! Ты мне звонишь, не забыл?

– Точно. Слушай, я нашел для нас замечательный магазин.

– Я весь внимание.

Он был почти прав. Магазин был превосходным. Он находился в северном Вестсайде, в Манхэттене, на Колумбия авеню, двумя кварталами севернее Музея естественной истории. Эта территория, по сведениям Арона, очень высоко котировалась в качестве будущего злачного заповедника. Арендная плата для Манхэттена небольшая, есть возможности для развития. Владелец винного магазина желал продать нам оборудование за гроши.

– Ты не понимаешь? – рявкнул Арон в ответ на мое молчание. – Нам не придется немедленно вкладывать большую часть капитала в строительство. Это дает два преимущества. Во первых, мы сможем выделить больше денег на закупку товара. Во вторых, это дает нам время, чтобы заполучить собственных надежных клиентов, обслуживая прежних покупателей.



Наконец я заговорил:

– Сколько?



Он захмыкал и забормотал, прокашлялся и выложил новость. Да, предложение было великолепное, но нас отделяли от коммерческого счастья несколько тысяч долларов.

– Ты уверен, что Мириам нам не поможет? – спросил он, имея в виду нашу младшую сестру.

– Не она, – в сотый раз объяснил я. – Она бы помогла.

– Знаю, знаю, – согласился он, – это Ронни. И зачем только она вообще вышла за него замуж?

– Она любит его. Он красивый. Он заботливый, и он доктор.

– И только то? – пошутил Арон. – Слушай, этот парень готов дать нам еще несколько недель, чтобы мы выпутались с деньгами. Дай мне знать, если тебе что нибудь придет в голову. Целую.



Кое что мне действительно пришло в голову: выпрыгнуть из окна. Но снега выпало недостаточно, чтобы смягчить падение. Печальные известия вкупе с хронической болью наводят человека на странные мысли. Единственная роскошь, которую я в моем нынешнем положении мог себе позволить, – это размышлять. Со времен учебы в колледже я нечасто это делал. Нет, я не хочу сказать, что полицейские тупые или вообще не думают. Просто стоит втянуться, и работа для рядового полицейского становится рутинным делом, где все зависит от быстроты реакции и силы. Боль пробудила давно молчавший внутренний голос. Но тут раздался еще один звонок.

– Ну, как колено? – радостно прохрипел Рико Триполи.



Рико Триполи был самым старым моим приятелем в Управлении. Мы в один год закончили академию, но там знакомы не были. Когда после стажировки нас определили в полицейский участок 6–0 на Кони Айленде, мы с Рико сразу сошлись, потому что оба были бруклинскими парнями без всякой «лапы»: ни влиятельных дружков, ни родственников – никого, кто способен выбить доходное местечко или помочь в трудной ситуации… Так вот, мы оберегали друг друга. И до сих пор это делаем. Даже после того, как шесть лет назад разошлись по разным местам, встречаемся за обедом пару раз в месяц.

– Колену было бы легче, если бы не приходилось вставать и отвечать на проклятые телефонные звонки. Как дела?

– Потихоньку, – сообщил он.

– Как поживает Специальное подразделение по борьбе с автомобильными преступлениями?

– Я поймал за хвост удачу! Мы работаем над одним делом – сущий трамплин для продвижения по службе. Через год, – похвастался Рико, – буду полировать золотой жетон!

– Фиг ты от них получишь. При таком бюджете город не сделал бы тебя детективом, даже если бы ты расследовал дело о похищении ребенка Линдберга или решил загадку Сфинкса.

– Поглядим.

– Давай жди. Послушай, приятель, насчет обеда, я…

– Я тебе звоню по другому поводу, – перебил Рико. – Кстати, жена номер два вполне спокойно относится к мысли пойти куда нибудь поужинать.

– Почему бы и нет? Ты ведь ее встретил на какой то вечеринке.

– Верно, я тогда был еще женат на жене номер один.

– Вот вот. Ладно, что там у тебя?

– Как у тебя и твоего лысого братца обстоят дела с наличностью?

– Брось, Рико, – проворчал я, – снова ты об этом.



Последние три года Рико пытался стать третьим партнером в нашем с Ароном будущем деле. Даже после развода у него оставались кое какие средства. Дед с материнской стороны завещал ему деньги. Согласись мы на четверть того, что предлагал Рико, хоть завтра смогли бы арендовать магазин, который нашел брат. Но Арон, вопреки всем моим доводам, отказался принимать в семейное дело человека со стороны.

– Помню помню, – сказал Рико, – Арон ненавидит не всех итальянцев – только меня.

– А вот и нет, он ненавидит всех, но особенно тебя. Так почему ты…

– Патрик М. Малоуни.

– Кто, черт подери, этот Патрик Малоуни, еще один инвестор, которому отказал мой брат?

– Патрик М. Малоуни, – поправил Рико.

– Господи, парень, да кто такой этот чертов Патрик М. Ма…

– Ты что, бросил читать газеты? Не смотришь телевизор?

– Рико, если не прекратишь нести чушь, я убью тебя прежде, чем ты получишь свой золотой жетон.

– Это студент, который исчез около шести или семи недель назад. Ты что, вдобавок к колену еще и ослеп? Его портреты расклеены на каждом фонарном столбе, на каждой доске объявлений в городе.

– Ну, извини. Последние дни я смотрю только под ноги, чтобы не споткнуться о палку и не ляпнуться на задницу. Но какое отношение это имеет к нашему магазину?

– Приходи завтра на ланч в кафе «У Молли». Знаешь, рядом со мной… – Рико помолчал. – Скажем, в час – час тридцать.

– Ты хочешь, чтобы я ехал всю дорогу в гору…

– Дело того стоит. Какую еще работу ты сможешь найти с больным коленом? А пока сходи в библиотеку и почитай старые газеты. Чао!


с. 1 с. 2 ... с. 17 с. 18

скачать файл